Глава 75 - Конец.
«Одержимость демоном».
Худая рука Сюэ Фугуан крепко сжала меч, она резко зажмурилась, а когда снова открыла глаза, они покраснели и в них заблестели слёзы. Внезапно она пронзительно закричала:
— Сун Гуйчэнь, как долго ты будешь упорствовать в своем безумии?!
Сун Гуйчэнь, пораженный ее срывом, ошеломлённо поднял голову.
— Ты не жалеешь, конечно же ты не жалеешь, потому что сожалею я!
Слезы мгновенно навернулись на глаза Сюэ Фугуан, и эмоции, сдерживаемые в течение ста лет, захлестнули её в одно мгновение.
— Все эти сто лет я каждое мгновение думала: когда именно с тобой произошло всё это, в какой момент ты решил предать Пэнлай, в какую ночь ты вернулся в город Цинлань, в какое мгновение возненавидел русалок.
Она позволила горячим слезам катиться по щекам:
— Тридцать тысяч дней и ночей я сожалела, сожалела, почему тогда не смогла заметить внутренние терзания, сожалела, почему не остановила тебя. Если бы я заметила раньше, если бы я... — чем дальше она говорила, тем сильнее её охватывало отчаяние; вдруг из ее горла хлынула кровь, оборвав все слова.
— Фугуан... — лицо Сун Гуйчэня побледнело, и он хотел подойти к ней.
Но Сюэ Фугуан уже стёрла кровь с уголка губ. Ее меч рассек воздух, остриё клинка было направлено прямо на него, заставляя его отступить.
Сун Гуйчэнь стоял неподалёку от неё, глядя в её налитые кровью, полные слёз глаза. Ему казалось, что этот взгляд подобен клинку, понемногу разрушающему его маску. Вся мягкость, доброжелательность, спокойствие рассыпались один за другим, обнажая бледную и хрупкую душу, устало и растерянно стоящую между небом и землёй.
Пальцы, скрытые в рукавах фиолетового одеяния, дрожали. Ему хотелось изранить себя мечом Сифань, лишь бы унять горечь и боль, переполнявшие сердце. Долгое время он молчал, затем натянуто улыбнулся и сказал:
— Тебе не нужно плакать из-за меня.
Сюэ Фугуан молча смотрела на него, затем печально улыбнулась и произнесла:
— Сун Гуйчэнь, все эти сто лет я сожалела. Будучи твоей женой, я никогда по-настоящему не понимала тебя, никогда не могла разгадать твои мысли.
В этом мире, оказывается, самые близкие и самые чужие люди могут быть именно супруги.
— Сто лет назад ты вместе с императором Чу и Чжу Цзи заложили в Божественном дворце великую формацию, убивающую богов. И что в итоге? Хоть кто-нибудь из вас победил?
Следы слёз высохли на лице Сюэ Фугуан, и она иронично рассмеялась:
— Император Чу скоропостижно умер, Чжу Цзи погибла ужасной смертью, клан русалок сто лет скитался по свету, а все, кто вошёл в Божественный дворец, оказались прокляты. А ты? Разве ты победил? Ты хотел отомстить, хотел защитить мир, но к чему всё пришло?
— Ты забрал дух Пэнлая, из-за чего Пэнлай лишился защиты и сгорел дотла в бушующем огне. Учитель умер с неугасшей обидой, Люгуан и Чаншэн погибли из-за Чжу Цзи и даже после перерождения не обрели покоя. А сто лет спустя из-за тебя рассеялась душа Ся Цина.
После этих слов алый цвет в её глазах стал ещё гуще, будто из них вот-вот могла закапать кровь. Её зубы дрожали, но она смеялась.
— Ты победил, Сун Гуйчэнь? Ха... всё имеет свою цену... цена жадности, цена убийств, цена за убийство бога.
Сун Гуйчэнь молча смотрел на неё.
Пальцы Сюэ Фугуан побелели от напряжения, она дрожащей рукой сжимала меч:
— Ты думаешь, что то, что русалки захватили города и стали там править, это плохо?
— Если бы не доброта, которую секта Шанцин проявила к большинству русалок тогда... если бы не...
Она не смогла продолжить фразу, кровь и энергия бурлили в груди, ей стало тяжело. Если бы русалки не помнили доброты секты Шанцин, мир давным-давно погрузился бы в неконтролируемый хаос.
Глаза Сун Гуйчэня были полны скорби. Неизвестно, о чём он подумал, но он медленно улыбнулся и сказал:
— Фугуан, спасибо тебе.
— Если подумать, каждый из вас оказался втянут в этот мир из-за меня.
Его лицо было бледным, чёрные волосы рассыпались по плечам, фиолетовые одежды развевались на ветру; вся его фигура излучала прозрачную мягкость и спокойствие, а в уголках губ медленно проступала кровь.
Тело Сюэ Фугуан содрогнулось, меч в её руке начал медленно рассеиваться. Тонкий клинок превратился в травинки и растворился между небом и землёй.
— Изначально я пришёл в Дунчжоу, чтобы спасти тех заклинателей. Не ожидал, что здесь окажешься ты. Тогда, наверное, можно не беспокоиться, — тихо произнёс Сун Гуйчэнь.
Услышав слова Коу Синхуа, он понял, что инцидент в городе Чуаньси был заговором русалок. После того как он впал в одержимость демоном, у него уже давно появились мысли о самоубийстве. Он не хотел оставаться и дальше губить этот смертный мир, который сам же отягощал. Он лишь думал, что перед смертью сможет уничтожить Дунчжоу и это можно будет считать хоть одним добрым делом для человечества. Но кто бы мог подумать, что в конце он всё равно продолжит упрямо идти по ложному пути...
— Ты права. Мне не следовало продолжать упрямиться и продолжать сеять семена убийств.
Сун Гуйчэнь слегка приподнял уголки своих бледных губ. Внутри него поднялась волна Ци, темно-фиолетовая демоническая энергия окутала его тело. Демоническое наваждение пыталось завладеть его телом, подчинить его разум, побуждая убивать. Бесчисленные голоса в его сознании яростно ревели и кричали, будто готовые разорвать ему голову на части —
Русал безумно хохотал, старик тихо напевал, а его родные кричали из котла, умоляя о помощи, рыдая навзрыд. Поленья трещали в огне, в котле бурлил кипяток.
— «Древнее-чудное, чудное-древнее...»
— «Спаси меня! Гуйчэнь, спаси меня!»
— «Младший брат, не хочешь миску мясного супа?»
— «Свиньи да овцы восседают на кане,
шестерых родственников варят в котле...»
— «Гуйчэнь——!!»
Эти душераздирающие крики вновь разбередили давно зажившие раны. Сун Гуйчэнь ощущал то холод, пронзающий до костей, то жар, обжигающий душу. Перед глазами всё расплывалось, и он поднял взгляд к небу.
Лишь теперь он по-настоящему осознал... небо и земля — это печь, инь и ян — угли, и в этой бескрайней мирской суете каждый варится в одном котле.
Сун Гуйчэнь мягко улыбнулся, все сложные чувства в его глазах улеглись. Он снова посмотрел на Сюэ Фугуан, его нежный взгляд был подобен родниковому ручью:
— Фугуан, не сожалей больше... Прости меня, Фугуан, я был неправ. Теперь позволь сожалеть мне.
Лицо Сюэ Фугуан стало белым, как бумага, она неотрывно смотрела на него.
— Сожалеть должен был я. Прости меня. Тогда император и императрица доверили тебя мне, надеясь, что я буду беречь и баловать тебя всю жизнь. Кто бы мог подумать, что все беды твоей жизни были именно из-за меня. Прости, — сказал Сун Гуйчэнь.
Он повторил «прости» несколько раз, потому что из его груди словно вырвали сердце, оставив внутри лишь пустоту, и он уже не знал, что ещё сказать.
— Прости, если бы я тогда знал, что все эти сто лет ты жила в сожалениях... — серьёзно произнёс он мягким глосом, его темные глаза были устремлены на неё, на лице бледная улыбка, — Тогда... я бы ни за что, ни за что не сказал, что не сожалею.
— Фугуан, прости меня.
Тело Сюэ Фугуан качнулось, и слёзы, застывшие в её глазах, наконец покатились вниз. Каждый мастер меча, достигнув конца своего Пути, в итоге становится единым целым со своим мечом. Меч Сифань тоже будет уничтожен вместе с ним.
Он вот-вот окончательно потеряет контроль и превратится в демона, и причин продолжать жить у него уже не осталось. Все больше и больше крови вытекало изо рта Сун Гуйчэня, а затем кровь пошла из глаз, из ушей, из всех семи отверстий. Всю жизнь его одежды не знали пыли, а сам он был подобен ясному ветру и светлой луне, поэтому сейчас ему было непривычно видеть себя таким жалким и потрёпанным, и он машинально попытался вытереть кровь.
Но, взглянув на Сюэ Фугуан, он слабо усмехнулся и медленно опустил руку. В каком же жалком виде она его не видела? Они были друзьями детства, знали друг друга с юных лет, она видела все его детские, обиженные и самые неприглядные стороны.
После стольких лет неразберихи и обид, когда дым сражений рассеялся, в последние минуты своей жизни, он не думал ни о городе Цинлань, ни о храме Цзинши, ни о своей одержимости ненавистью.
Он вспомнил тот момент, когда небо рушилось, а земля раскалывалась, в центре кровавого массива беловолосый бог холодно посмотрел в их сторону. Этот отстранённый и насмешливый взгляд предрешил смертельную участь каждого сто лет назад. Если бы не Ся Цин, возможно, это и правда был бы бесконечный, неразрешимый круговорот.
Он также вспомнил цветущие персиковые деревья в апреле, нежно текущую весеннюю воду. В день свадьбы его ладони от волнения вспотели и всё время дрожали. Сюэ Фугуан с трудом сдерживала смех и украдкой ткнула его пальцем из-под свадебного наряда. Он, смущённый и раздражённый, хотел отдёрнуть руку, но она мягко сжала её снова.
В юности человек ещё не понимает любви и ненависти, но именно тогда сердце бьётся сильнее всего.
Сюэ Фугуан смотрела, как он впадает в безумие одержимости, наблюдала, как он совершает самоубийство перед городскими стенами. На её лице ещё оставались следы слёз, но она лишь медленно закрыла глаза, не произнеся ни слова.
За городскими воротами.
Глаза Вэй Люгуана расширились, с его губ почти сорвалось слово «нет», он уже хотел закричать, но Фу Чаншэн мягко потянул его к себе.
Лицо Фу Чаншэна было бледным, и он устало покачал головой.
В глазах Вэй Люгуана проступили кровавые прожилки, губы дрогнули, но он всё же проглотил рвавшиеся наружу слова.
Сюэ Фугуан не рассказывала им подробностей о том, что произошло на Пэнлае, но они и так могли примерно обо всём догадаться. Такие узы между соучениками не стираются даже за сто лет и через перерождения.
Он, Фу Чаншэн, Ся Цин — каждый из них был таким. Он вырос в Лингуане, но ни разу не видел Верховного жреца. Он знал лишь, что, когда родился, Верховный жрец специально пришёл, чтобы даровать ему благословение... подарив ему двадцать лет беззаботной жизни в Лингуане среди шумных улиц.
Вэй Няньшэн растерянно распахнула ясные глаза и спросила:
— Что делает Верховный жрец?
— Он уничтожает свой меч и совершает самоубийство, — ответил кто-то рядом с ней.
Вэй Няньшэн резко подняла глаза:
— Уничтожает меч и совершает самоубийство...? — она обернулась и застыла. Ответил ей не Вэй Люгуан и не кто-то из знакомых секты Шанцин.
Это был красивый молодой человек, который заставил ее сердце замереть на мгновение.
Чёрные, словно гладкий шёлк, волосы юноши не были ни собраны короной, ни закреплены шпилькой, они свободно спадали вниз. Его кожа была бледной, а глаза светло-карими. Чёрные одежды развевались на ветру, спина оставалась прямой и ровной. Его манера поведения не была ни холодной, ни мягкой, он был словно меч, стоящий между небом и землёй, но при этом несущий в себе нежность трав, деревьев и света мира.
— Ты...
— Ся Цин?! — потрясённо выкрикнул Вэй Люгуан, прежде чем Вэй Няньшэн успела договорить.
Ся Цин взглянул на Вэй Люгуана и, заметив его покрасневшие глаза, задержал на нём взгляд чуть дольше.
— Ты плакал?
Вэй Люгуан был самым непоседливым и самым чувствительным из всех на Пэнлае. Он шмыгнул носом, но лишь молча смотрел на Ся Цина, ничего не говоря.
Ся Цин поджал губы, чуть улыбнувшись:
— Хватит смотреть. Я не умер, — но он пришёл не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Он сразу протянул руку к Вэй Люгуану и сказал, — Верни мне мой меч.
Вэй Люгуан на миг опешил. Не успел он опомниться, как спрятанный в его рукаве меч Ананда сам нетерпеливо вылетел наружу. Стряхнув с себя пыль, меч, спустя столетие, переполненный радостью, вернулся в руку Ся Цина. Первый меч, рождённый вместе с небом и землёй, выглядел до невозможности простым и древним, даже рукоять у него была деревянной, без единого украшения.
Когда Ся Цин вновь сжал меч в руке, его тело слегка дрогнуло. Спустя долгое мгновение он тихо рассмеялся. Этот смешок ошеломил всех присутствующих.
Несмотря на его ослепительно красивую внешность, в его улыбке был легкий намек на насмешку.
Ся Цин снова поднял голову, глядя на удивленные лица последователей секты Шанцин, а затем перевел взгляд на бесчисленных русалок в городе Дунчжоу.
Каждый раз, когда он обнажал меч, рядом неизменно оказывались кровь и слёзы.
За весь свой путь он встретил стольких людей... и одержимость каждого из них в итоге оказывалась ненавистью.
Ненависть Лу Гуаньсюэ, ненависть Яо Кэ, ненависть Янь Ланьюй, ненависть Сун Гуйчэня, ненависть Чжу Цзи ... Ненависть русалок, ненависть людей. Со временем границы между правым и виноватым размылись, и остались лишь бесконечные обиды.
Тогда Сун Гуйчэнь не входил в Божественный дворец и не участвовал в уничтожении бога. Он не стремился ни к божественным костям, ни к божественной душе, но именно он был главным виновником — тем, кто создал ту формацию.
Он обрёк его возлюбленного на падение в ад, заставил его пройти через бесчисленные страдания, навлёк бедствия на весь мир и погубил собственную секту. На самом деле Ся Цин тоже должен был ненавидеть Сун Гуйчэня.
К счастью, теперь, когда с обидами покончено, всё подошло к концу.
— Старший брат Фу, уведи их отсюда, — сказал Ся Цин, повернув голову к Фу Чаншэну.
Фу Чаншэн на миг замер, встретившись с ним взглядом, а затем молча кивнул. Увидев Ся Цина снова, он чувствовал себя так, будто прошла целая жизнь, но простого «спасибо» было бы слишком мало, и между ними не было нужды в благодарностях.
За годы, проведенные под воздействием яда Гу, сильнее всего в памяти Фу Чаншэна отпечатались не слёзы Вэнь Цзяо и не унижения и пытки во дворце царства Чу. Больше всего он помнил чарующий, полный улыбки голос Хань Юэ, который, подобно пёстрой ядовитой змее, проникал в его сны, день и ночь опутывая душу. Заставляя его добровольно отдать всё, смириться до праха... И именно Ся Цин выводил его из этого демонического наваждения. После стольких кругов судьбы оказалось, что Хань Юэ и Чжу Цзи были его старыми знакомыми.
— Не волнуйся, я защищу их, — сказал Фу Чаншэн.
Ся Цин кивнул, крепче сжал меч, напоследок ещё раз взглянул на Сюэ Фугуан, затем развернулся и направился к Небесному морю.
Многие русалки в городе уже едва сдерживались, стиснув зубы. Им хотелось броситься вперёд и стереть Сун Гуйчэня в прах. Верховный жрец царства Чу — среди русалок не было никого, кто не знал бы его. Все те унижения и страдания, которые они пережили, были его виной.
Теперь, видя его в таком состоянии, русалки дрожали всем телом; кроме ненависти, в их сердцах уже ничего не осталось. Когда ненависть становится слишком тяжёлой, даже видя, как враг умирает у тебя на глазах, не испытываешь ни радости мести, ни удовлетворения, ни торжества. Остаётся только ненависть, бесконечная, неутихающая ненависть, до безумия бурлящая в сердце.
Им хотелось выпить его кровь и сожрать его плоть!
Они хотели, чтобы небесный гром и адское пламя разорвали его на тысячу кусков, обрекая на вечное проклятие в глубинах ада!
— Святой! Нельзя позволить Сун Гуйчэню умереть так легко!
Русал с налитыми кровью глазами хрипло взревел.
Линси хранил молчание.
— Святой!
— Святой!
Все больше и больше русалок приходили в ярость, их глаза, затуманенные ненавистью, наливались кровью.
Линси слегка приоткрыл рот, но не знал, что сказать.
Из толпы выбежал старик. Он опирался на трость, сутулился, а слёзы текли по его изрезанному глубокими морщинами лицу. Его иссохшее тело, похожее на трухлявое дерево, держалось лишь на одной ненависти. Старик тяжело ударил тростью о землю и хрипло закричал изо всех сил:
— Святой! Нельзя позволить Сун Гуйчэню вот так умереть! Он главный виновник всего! Какое право он имеет показываться перед русалками?!
— Бесстыдный негодяй! Чудовище!
Старик, переполненный эмоциями, сильно закашлялся. Из его мутных глаз крупными каплями текли слёзы, зубы стучали, а сам он продолжал говорить с ненавистью:
— Тогда русалки вообще не знал дороги на сушу. Это были рыбаки из Дунчжоу! Они первыми начали группами выходить в Небесное море и охотиться на отбившихся молодых русалок, чтобы содрать с них кожу и продать за деньги.
— Именно они первыми вторглись в Небесное море, и именно эти рыбацкие лодки вывели русалок на берег! Сун Гуйчэнь считает себя великим праведником? Неужели он думает, что невиновен? Он просто лицемерное чудовище! Он главный виновник! Нельзя позволить ему умереть так легко!
Линси побледнел, крепко сжимая лист в руке. В его голове царил хаос, он вспоминал слова деревенского старосты о карме, вспоминал слова сестры Сюэ о круговороте судьбы.
Спустя долгое время Линси с трудом открыл рот и тихо произнёс:
— Я... вы все...
Но прежде чем он успел что-либо сказать, пламя гнева уже полностью поглотило их разум. Русалки внезапно взревели и всей толпой ринулись туда.
— Верховный жрец!
Многие заклинатели в городе тревожно закричали.
Шух! Внезапно погода изменилась, и свирепый ветер с Небесного моря, неся влажную морскую сырость, накрыл всю равнину, заглушая все звуки вокруг —
Все крики были унесены ветром.
В этот момент мир погрузился в тишину.
Все замерли, глядя только вперёд... и увидели, как багровое солнце прорвалось сквозь туман, озаряя небеса.
Глубокое намерение меча обрело материальную форму, словно длинная волна, пронёсшаяся через все моря и земли мира. Острое, чистое, ясное — оно вызывало ветер и раскаты грома, заставляло приливы наступать и отступать. Абсолютной силой оно подавило весь гнев, всю печаль и всю ненависть.
Горы сотрясались, моря взревели, и шестнадцать провинций содрогнулись.
— Ся Цин... — пробормотал Вэй Люгуан.
Свет пронзил Сун Гуйчэня, но он не закрыл глаза. Потрясённо глядя вперёд, он увидел, как над Небесным морем появляется призрачный силуэт, словно посланный из глубин вселенной. Взгляд, полный скорби и тихого сожаления, будто был обращён на него. И тогда он увидел... Пэнлай.
....
Когда Ся Цин был совсем маленьким и только начал практиковать первую форму Высшего пути забвения эмоций, учитель велел ему каждый день сидеть и смотреть на цветы и траву. Позже, когда он уже изучил весь остров Пэнлай, учитель начал уговаривать его смотреть на море. На самом деле в Небесном море не было ничего особенного: приливы приходили и уходили, чайки прилетали и улетали, вокруг была одна только вода.
Но каждый год пятого марта всё становилось немного другим. В это время Небесное море становилось особенно волшебным.
Лазурное небо было усыпано звездами, а в конце моря сиял призрачно-голубой свет. Благодаря своему острому зрению, он смог разглядеть на краю неба что-то вроде цветов, похожие на лотосы, но не совсем. Лепестки были более острыми, а цвет холодный.
Хрясь. Трещина прорезала центр костяной стены. Меч Ананда разрушил божественное проклятие, полностью уничтожив стену сверху донизу. Крошечные трещины вскоре вызвали сильные разрушения, кости и пыль затрещали, рассыпаясь в прах.
Ся Цин, держа меч Ананда, стоял на стене, готовой вот-вот обрушиться. Его лицо было слабым и бледным, а перед ним раскинулось пустынное, безмолвное море. По мере того как белые кости осыпались в воду, на поверхности моря одна за другой всплывали цветы Линвэй. Возможно, это были бесчисленные души, умершие в Шестнадцати провинциях, а, возможно, те самые цветы, что когда-то росли прямо на костях. Огромные и величественные, они раскинулись по всему Небесному морю.
—— Перед ним вновь возникла картина, которую он видел каждую ночь Цзинчжэ в детстве.
Костяная стена рушилась.
Среди оглушительного грохота Ся Цин опустил взгляд и встретился глазами с Лу Гуаньсюэ. Те глаза были по-прежнему тёмными, но в них появилась мягкая, нежная улыбка.
Он ждал, когда Ся Цин спустится.
На самом деле, неважно был Лу Гуаньсюэ человеком или богом, характер у него всегда оставался довольно скверным, и назвать его по-настоящему мягким было трудно. Когда он улыбался, в этом было что-то пугающе ненормальное, а когда не улыбался, становилось ещё страшнее. Во дворце царства Чу он выглядел словно благородное нефритовое дерево, но его слова были невероятно коварны. Жестокий, капризный, непредсказуемый — в Лингуане его боялись все.
Поэтому то, что тогда он не испытывал особой неприязни к Лу Гуаньсюэ, наверное, означало лишь, что он влюбился в него давным-давно.
Ся Цин не смог сдержать улыбки.
Ранее, в Божественном дворце, он предавался воспоминаниям с Лу Гуаньсюэ, упоминая Яо Кэ и клан русалок, испытывая смешанные эмоции и выпаливая все, что приходило на ум. Но как бог, Лу Гуаньсюэ, помимо того, что когда-то был объектом заговора, на самом деле обладал властью над всем сущим в мире и потому не мог по-настоящему понять его чувства. Поэтому он терпеливо слушал.
Ся Цин тихо выдохнул и сказал:
— Возможно, это лучшее место для русалок.
Услышав это, Лу Гуаньсюэ поднял на него взгляд и с полуулыбкой произнёс:
— Я заметил, что ты зациклился на этих словах.
Ся Цин:
— А?
— Ну что, спаситель мира, ты подумал о том, куда отправишься? — поддразнил его Лу Гуаньсюэ.
«...» Чёрт возьми, спаситель! Ся Цин поперхнулся от его слов и больше не хотел разговаривать.
И только теперь, с опозданием осознал, что в этой жизни он изначально пришёл ради него. Его душа была связана с ним, он не мог отойти от него ни на шаг в башне Чжай Син.
В глазах Ся Цина разлилась улыбка, уголки губ приподнялись. Прежде чем стена окончательно рухнула, он закрыл глаза и прыгнул вниз.
—— Его крепко обняли за талию, и он упал в знакомые объятия.
...Лу Гуаньсюэ, на вопрос о том, откуда я пришёл и куда мне идти, у меня уже есть ответ.
Стена из белых костей позади рухнула...
Сто лет обид, мириады печалей и радостей – всё было разрушено одним ударом меча.
......
Теперь Ся Цин наконец понял смысл последних слов, которые дух Пэнлая мягко прошептал ему на ухо. Он сказал: «Я никого из вас не виню».
Поэтому он вернул его душу и одновременно запечатал демоническую одержимость убийства внутри Сун Гуйчэня.
Остров Пэнлай вновь появился над Небесным морем, но на этот раз он ждал лишь одного человека... Это была тюрьма, но в то же время пристанище, встречающее последнего владыку Пэнлая. Когда-то один взмах меча Сифань был подобен вспышке света и тени, заставляя море бушевать, а горы содрогаться. Но теперь всё уже не могло быть как прежде. Грехи Сун Гуйчэня были слишком тяжёлые, даже смерть не могла искупить их. Ему оставалось лишь в одиночестве охранять этот пустынный остров, не старея и не умирая, искупая этим свою вину.
Исторические записи всегда довольно расплывчаты относительно столетней ненависти между людьми и русалочками, но когда речь заходит о моменте возвращения русалок домой, появляется больше подробностей.
Там говорилось, что бессмертный одним ударом меча расколол костяную стену и разрубил цикл.
Русалки преклонили колени и горько заплакали.
С тех пор цветы Линвэй расцвели по всему Небесному морю, освещая путь тем, кто возвращается домой.
【Конец】
Bạn đang đọc truyện trên: ZingTruyen.Xyz